3то воспоминания моей бабушки, Земляновой Елены Андреевны, о начале войны и эвакуации, которые мы, еë внучки, попросили написать в 1991-м году. Она, как бывший педагог, описывает только фак- ты, почти беЗэмоционально, просто, обстоятельно. Но эта просто- та не уменьшает трагиЗма происходившего. Читая их, переживания и страх входят в душу. Если бы тогда она не спасла маму — меня и сестры могло не быть вовсе. Как не родилось множества детей, отцы и матери которых погибли в бесчеловечной войне.
СОРОК ПЕРВЫЙ
«Лето 1941 года. 22 июня. Смоленская область, поселок Кардымово. Воскресе- нье. Я сижу дома, готовлюсь к первому экЗамену. Муж Михаил ушëл на работу в редакцию. Дети на улице, девочка и мальчик, 14 и 13 лет. Радио выключено – в доме тихо. Вдруг вбегает Михаил: «Сидишь? Радио не включала?» – «Hет». «Война началась. Собирайся – пойдëм, мне по- можешь. Hадо оповестить дальние кол- хоЗы о случившемся».
Это было утро 22-го, а вечером ему принесли повестку – 23-го явиться в во-
енкомат. И на следующий день в 11 часов дня мы с дочкой Велей проводили его в Смоленск, а 16 июля бежали иЗ села. И 22 июля, уже в качестве беженцев, мы были в селе Дуплято-Маслово Тамбовс- кой области, в колхоЗе «Труд».
Примечание автора:
Так мой дед, ровесник XX века, Землянов Михаил Яковлевич, на следующий день после начала войны ушëл на фронт. Прошëл всю войну в 227-м отдельном отряде разминирования, командир роты, капитан. Всего один раз ошибся при разминировании, вследствие этого остался без зубов. Бабушка не пишет, что дед Миша умолял еë уехать, ведь он был коммунистом с 1918 года. И они с последней полуторкой под бомбëжками выехали через Соловьëву переправу. У бабушки от нервного напряжения отнялись ноги, и ее вели к машине под руки. Почти все родственники коммунистов, оставшиеся в Кардымово, были расстреляны немцами.
«РаЗместили эвакуированных по квартирам, и уже на второй день нашего пре- бывания мы вышли на уборку урожая. Хлеб Зародился на славу – трудились мы под лоЗунгом: «Всë для фронта, всë для победы!»
Одеты и обуты мы были не для работы на хлебоуборке. Платья и тапочки после первого же дня работы пришли в негодность. Близилась Зима, к которой мы были совсем не готовы. Запасов – по по- словице: «Одежды – что на коже, а харчей – что в пузе». Hа троих утром – 10 картофелин, к обеду – по тарелке пшëнной похлëбки и вечером – по куску хлеба с кипятком.
Я и Веля имели по Зимнему пальто, а Славик ходил в стареньком пальтишке сестры. Купила шерсти, и местный валяльщик-прохвост свалял нам валенки, которые на ногах раЗвалялись сраЗу. Славик носил отцовские сапоги, которые я как- то на своих ногах сумела унести. Когда воЗвращался иЗ школы, отдавал их мне, а сам сидел в носках.
В декабре нашему колхозу наступила очередь возить из райцентра почту. Председатель дал мне эту работу. Утром до школы Славик ходил за 2 километра за лошадью, пока я готовила завтрак и обед. A потом хозяин давал мне свой тулуп, и я ездила в сельский Совет за почтой, расстояние – 15 километров. Лошадь и упряжь в то время были такими, что не она меня везла, а я еë сзади толкала. Так, к вечеру я добиралась до своего села.
Вот наступило 31 декабря 1941 года. День был с сильным ветром и изморозью. Я еле приехала в райцентр и спешила поскорее обратно. Лошадь моя, как и хозяйка, были и голодны, и немощны. Еле- еле мы тащились, уже огоньки нашего села замелькали издали, а моя лошадка совсем сдала. Идëт не то дождь, не то снег – всë на лошади леденеет, на мне тоже. Толкаю возок и лошадь сзади, и думаю:
«Хотя бы как-нибудь добраться до первой избы». Вижу, навстречу бежит мой Славик – отдаю ему почту и говорю: «Снеси, и скажи, что я замерзаю с лошадью вместе». Прибежали мои подружки-эвакуированные и меня в избу близлежащую занесли – стали спиртом натирать мне тело. Вот так всë и обошлось на этот раз. После, все зубы у меня заболели, я не знала покоя, пока они постепенно не стали выпадать».
Примечание автора:Много позже дядя Слава рассказывал, что они с сестрой не могли дождаться маму, с беспокойством вглядывались в темноту за окнами. В ту зиму стояли лютые морозы, и он решил выйти навстречу повозке с лошадью. Теперь ясно, что сынок спас свою мать от верной смерти. Последствием переохлаждения стало выпадение всех зубов, и бабуля до конца дней ходила с протезами. Никогда не роптала, и мы долго не догадывались об этом.
«Hаконец прошла Зима, наступила весна. День был солнечный – дети возле школы играют в мяч. Вдруг Веля бежит домой вся в слезах и кричит мне: «Мама, Славик умирает!» Я бегом к школе. Вижу, Славик корчится, слюна бежит изо рта, глаза закатил под лоб. Хватаю его на руки и несу домой. Уложили в углу, и он очнулся. Hичего не помнит, что с ним было. В селе не было не только врача, но и фельдшера. Hа какой почве такой приступ, так мы и не узнали. Питание уж совсем у нас стало плохое – хлеб-паëк и всë. Дети в школу ходят, учатся хорошо.
ЭВАКУАЦИЯ
В ГЛУБОКИЙ ТЫЛ
Лето 1942-го года. Hемцы рвутся к Тамбову. Рядом военный Завод имени Котовского. И ночью и днëм немецкие самолëты летят через наше село, бомбят завод. От мужа редко, но письма идут. Пишу ему об обстановке, отвечает, езжайте на Aлтай, и прислал адрес. В августе мы покинули Тамбовщину.
Ехали в Aлтайский край целый месяц. Остановились на станции возле Барнаула. Пошла в РОHО, там были учителя из периферии. Один оказался химиком-биологом: «Вам лучше уехать работать в нашу школу. Здесь вы зимой замёрзнете». Славик поддержал: «Этот дядька дело говорит». И поехали мы с ними в Hово-Копылово. Была там одна частная квартира, но хозяйка очень разборчива – не всех брала. Приходим, в домике чисто, уютно. Разговорились, она сама переселенка из Курской области, а я из Брянской, это рядом, и пошла у нас с ней беседа. Смотрю, бабка Катя пошла в кладовую – тащит сало, яйца, на столе яичница, медовуха. Мы облюбовали полати. Там было и тепло, и бабка дала нам две подушки, набитые сеном. Хлеб по карточкам, на меня 400 граммов и по 200 граммов на детей. В селе есть столовая, в ней горячие супы из картофеля и капусты. Когда капуста Закончилась, картошку стали заправлять зелëными солëными помидорами. Этот суп есть было нельзя. Велю после него рвало, она сказала: «Лучше умру, но его больше есть не стану». Hа деньги, которые у меня были (200 рублей зарплаты и плюс 600 рублей по аттестату за Мишу моего) можно было купить только 800 грамм хлеба и молока 1 литр. Еле выжили до весны, дочь аболела, ка- шель, температура. В школу ходить не в чем, и она совсем отключилась от жизни, а я работаю в школе целыми днями – ведь помимо уроков ещë и работа завуча. Славик ходит в школу в 7 класс, учится хорошо, несмотря на голод. В селе Hовокопылове был фельдшер, веду. Велю к нему, а он мне говорит: «Матка, у дочки чахотка, надо усиленное питание».
Сестра моя Тоня с матерью из Москвы никуда не выезжали, им я написала о своëм житье. И мне сестра выслала посылку, в которой были вещи для нас. К ним заезжал наш Михаил Яковлевич, когда уезжал на фронт, оставил хорошие брюки, сапоги, рукавицы и шапку Славику. A также новое нижнее бельë и ещë 200 рублей денег. Он мне пишет: «Сделай так, чтобы детей от голода и смерти спасти».
Hа моë счастье За деньги в колхозе продавали коровье масло по 400 рублей за килограмм (купить за деньги у населения ничего нельзя было). Я добавила к присланным деньгам 400 рублей и купила 6 килограммов масла, 4 кило вермишели (дети еë сухой поели), 6 килограммов песку. Вот сколько сраЗу у меня окаЗалось продуктов, и я стала детей подкармливать. Утром Веле де- лала смесь из одной столовой ложки масла сливочного, ложки сахара, пол- литра молока. К весне она ожила. щëчки зарозовели, глазки заблестели, а тут, «на наше счастье», в колхозе на заготовке дров в лесу убило деревом лошадь. Еë пришлось приреЗать, мясо местное население не брало, а эвакуи- рованные – с удовольствием. Hа мою долю досталась печень, наверно, кило- граммов в шесть. Я еë еле-еле притащила домой. Hу, уж тут был настоящий праздник. Хозяйка не могла смотреть на эту жарëнку, а мы поджарили и уплетаем. Славик ещë и по хате бегает, подпрыгивая и крича: «И-гу! Игу!»
СЫНОК СХОДИЛ В СОЛДАТЫ
Hаступила весна 1943 года. Собирали с января месяца верхушки и глазки от картофеля, Засадили эти очистки и всякие овощи у себя на Земельном участке. Дети как-то сразу стали взрослыми, без меня работали на огороде. Теперь зиму мы встречали по-другому. Картошка уродилась – такой я никогда больше не вырастила. Три куста – и ведро. Hакопали 200 пудов. Мы в погреб заложили, а центнер обменяли в колхозе на один центнер пшеницы. Правда, пшеницу мы не ели, а на обмен – обеспечили себя обувью.
Славик в это время уже окончил 7 класс. Из пальто сестры он вырос. Задумал поступать в военное училище. Мне говорит: «Что я потеряю? Хоть дамское пальто сниму». Испытания он выдержал хорошо, и его зачисляют курсантом Троицкого артучилища, эвакуированного из Ленинграда. Отправили мы его с ржаными сухариками, да бабка сварила ему в дорогу три яйца.
Проучился он там сентябрь и половину октября, почти ежедневно мне пи- шет, чтобы я приехала к нему. Я, недолго думая, собираюсь. И сначала 50 километров еду на поезде, а потом ночь ночую на уЗенькой лавочке в помещении, где выдают билеты. Как только ста- ло светать, побежала в Троицк к училищу. Прошу дежурного вызвать мне землянова. Выходит мой «военный»: губы, нос покрыты болячками, а из глаз, хоть чашки подставляй, льются слëзы он меня к себе. В помещении на полу без кровати лежат соломенные тюфяки, покрытые домоткаными ковриками. Ест то, что я ему принесла, а сам без конца плачет.
В стороне стоит учительница русского яЗыка и пристально на меня смотрит. Она мне и посоветовала забрать Славика отсюда. Он Здесь самый младший, и питание такое, что он не вынесет нагрузки, погибнет. Договорились, что, как только перееду в Сорокино, шлю телеграмму, что я сильно больна – приезжай.
Вот уже мы с Велей в Сорокине. Я веду химию и биологию. Живëм вместе с одной учительницей и еë дочерями. Кухня общая, наша комната проходная. У нас ещë живëт девочка Катя, учится в 10 классе.
За Велю я теперь спокойна – выздоровела, учится, а за Славика сердце болит, как побыла у него. Собираюсь давать телеграмму. Как-то сидим, и видится мне, что Славик вошëл в квартиру. Го- ворю: «Веля, у меня уже начинаются галлюцинации – я вижу Славика». A Веля с Катей кричат: «Да это же Славик!». Сын Зашëл – и сразу стал располагаться За печкой. Так «отслужил» мой первый солдат.
ДОРОГА ДОМОЙ
В 1943 году освобождают Кардымово от немецких фашистов. Hам предоставляется возможность уехать домой. A где тот дом? Ведь немцы всë сожгли? Опять голод, опять одни страдания. Hо реша- ем ехать. В Кардымове был детский дом, жена директора мне пишет, что он собирает учителей и предлагает мне вызов на работу туда.
Осенью 1944 года, в ок- тябре, мы уже были в Кар- дымове. Выехать из Сорокина до железнодорожной станции была целая история. Станция Aлтайская от Сорокина в ста километрах. Сообщение только на грузовых попутных машинах. Ждëм неделю, а уже в школе начались занятия, ждëм вторую, и, наконец, удаëтся уехать.
Приехали, а на станции сидят таких, как мы, сотни. Билеты дают, но стоять За ними надо в очереди, и поеЗд идëт только до Hо- восибирска, а оттуда уже до Москвы. Кое-как получи- ли на третьи сутки билеты, а в поеЗд и с билетом не попасть. Славка догадал- ся перебраться на пло- щадку между вагонами и втащил нас с Велей. ПоеЗд тронулся. Идëт проводник, видит нас, сидящих на сун- дуке, прижавшимися друг к другу, сжалился и впустил нас в вагон.
В Hовосибирске заходим в вокзал, а народу – тысячи. Кто сидит, кто стоит, до кассы и добраться нельзя, а не только уехать. Хлеб по карточкам дают, но я боюсь отпустить от себя Славика,
вдруг затеряется. Hо как сесть в поезд – вот проблема. Этот случай остался на всю жизнь памятный.
Я набралась храбрости и иду к военному коменданту вокзала. Показываю ему вызов директора детдома. В вызове написано:
«Вызывается Е.A. Землянова на восстановление краснознамëнного детского дома посëлка Карды- мово». То ли вызов повлиял, то ли мой вид подействовал, но он говорит: «В 18 часов будет идти поеЗд на Москву. Подходите к детскому вагону, я вас посажу». Я отвечаю: «У меня дети уже большие». –«Всë равно».
Пришли, дрожим, и вдруг видим: он уже стоит возле вагона и говорит проводнице: «Посадите их». Ехали трое суток до Москвы, а Затем уж добрались и до Кардымова.
Итак, в начале октября 1944 года мы воЗвратились иЗ эвакуации. Посëлок нас встретил развалинами. Мы даже не могли уЗнать, где была наша станция. Лесок детского дома немного уцелел. По этому ориентиру мы и добрались до него. Hас уже ждали, обеспечили жильем – большая ком- ната в здании детдома. В ней жили: За печкой муж с женой – пожилые воспитатели, молодая воспитательница и мы с Велей. Славика поселили вместе с мальчиками старших классов. Я работаю воспитателем в группе из 45 мальчиков, возраст от 8 до 14 лет. Все они учились по про- грамме первого класса, но 14-летние быстро усвоили науку, и были опорой в нашей жиЗни. Hадо было самим обеспечивать себя топливом, которое они носили из соседнего леса.
Сидим в тепле, а ребята на поле картошки насобирают-напекут, и тогда уже у нас полный празд- ник – все едим эту картошку. В детдоме кормили лишь бы выжить, и дети были истощены. Мечтали о простой картошке. Худо- бедно, но с бытом по тому времени я с детьми была устроена.
Детдомовский хлеб даром не ели – работали они, как и все воспитанники. Сама я все свои силы и Знания, которые имела, отдавала ученикам. В фев- рале 1946 года с фронта возвратился наш отец».
Примечание автора: Несколько раз бабушка и мама с братом были на грани жизни и смерти. Вся страна переживала та- кие же лишения. Поэтому нет в еë рассказе жалоб и причитаний. Бабулю Лену я всегда считала очень спокойной, скромной, даже застенчивой.
Она никогда не повышала голос, но тихо могла сказать так, как припечатать. До сих пор удивля- юсь, как ей удавалось, пересиливая свой небойкий терпеливый характер, ходить, добывать, про- сить, уговаривать. Ду- маю, коменданта и других трогал еë вид, одновременно и решительный, и беспомощный.
И ведь сберегла деток. Когда пришел с победой дедушка Миша, с гордостью ему вывела дочь и сына, живых и здоровых. Только она знает, чего ей это стоило. Страшные мелочи – есть сухие макароны, возможность не однажды умереть от голода и обморожения, носить сапоги по очереди с сыном, сажать картофель- ные глазки и очистки. Думаю, что подвиг матери, спасающей детей в тылу и, себя не жалея, работа- ющей для фронта, не меньший, чем подвиг вои- на, добытый в бою. Жизни тех, кто прошел через войну и последующий мир – основа наших жизней, наш пьедестал, с которого все ясно видно.
Уцелело фото, которое побывало на фронте. На обратной стороне на- писано: «Папа. Узнаешь ли свою тройку?». Первое фото в военное время.
—
